Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Чудное слово – Итак! Каждый раз, когда я его произношу, я не знаю, во что оно превратится. Может, в домашнее Ионическое море или в ушлого Одиссея, а может, в бутафорское яблоко раздора – Трою. Или в Гомера – красноречивого и призрачного анонима, Шекспира древности. Или меня вдруг окружат пронырливые венецианцы, или возьмут в плен распоясавшиеся пираты, а мимо тяжелой поступью проследует проходимец Наполеон…
Я закрываю глаза и заклинаю: «Натали-и-и…» (чем она, в конце концов, хуже Н.Н.Гончаровой?!), и она откликается цветущим деревом ссылок, каждая из которых сочна и весома, как тропический плод.
Часто бывая у меня дома, Натали сумела понравиться моим родителям. Все мои паскудные мысли на ее счет испарились, и когда мы закрывались в моей комнате и садились на диван, я не давал ей ни малейшего повода к смущению. Нам всегда хватало тем для общения, и томительные паузы, возникнув, тут же свергались очередным приступом моего красноречия. Мы могли бы уединиться на моей даче, что находилась в десяти километрах от города, и там, в полном одиночестве я был бы просто вынужден ее поцеловать и бог знает, что еще себе позволить. Вот потому я ее туда и не приглашал.
Моя деликатность подкреплялась ее сдержанностью. Смеясь, она не хватала меня за руку с тем, чтобы забыть на ней свою, не склонялась ко мне порывистой головой, подставляя ее гладкий русый шелк моим смущенным губам. Не бросала на меня томные взгляды и, сидя рядом, не искушала расчетливыми прикосновениями. Неловко качнувшись, искала опору на стороне, а не хваталась за меня. Словом, не пользовалась теми проверенными ужимками, что есть в арсенале каждой женщины, и тот единственный раз, когда я прижал ее к груди, остался во мне романтичным, негаснущим воспоминанием.
Возможно, таково одно из многочисленных свойств любви, но я тонко чувствовал ее настроение. А менялось оно у нее довольно часто и без видимых причин. Случалось, в разгар нашего оживленного разговора она вдруг затихала, и лицо ее гасло. Я спрашивал, в чем дело, но она отводила глаза и молчала.
«Опять с матерью поссорилась?» – подсказывал я.
«Да!» – охотно хваталась она за брошенный канат.
Иногда, внезапно к ней повернувшись, я перехватывал ее серьезный, глубокий взгляд, который она по причине его гипнотической сосредоточенности не успевала отвести, и я читал в нем взрослую материнскую печаль. Как будто она уже знала наше будущее и жалела нас. Что поделаешь: Кассандра живет даже в женщине-ребенке, и все женщины, как одна считают нужным предсказывать только несчастья. Мало-помалу я пришел к мысли, что она носит в себе занозу неизвестной, чуждой мне породы, которая исподволь беспокоит ее и томит. Поначалу я думал, что здесь замешаны ее отношения с родителями. Ну, как же: мать пьет, отец бьет. Не оттого ли она всегда уходила от меня с большой неохотой? Оказалось, что мать и в самом деле пьет и придирается, а отец хоть и попивает, но любит ее и всегда защищает. Чем я мог ей помочь? И с моей легкой руки она почти все вечера стала проводить у меня. Делала вместе со мной свои бухгалтерские уроки, ужинала с нами, смотрела телевизор и о чем-то шепталась с матерью.
Однажды в конце ноября я пришел за ней и, как обычно, ждал ее на лестничной площадке между этажами, когда до меня вдруг донеслись глухие, косноязычные раскаты крепнущей ссоры. Внезапно дверь ее квартиры с треском распахнулась, и на площадку вылетела Натали. Ее догнал звенящий визг:
«Ну, погоди! Лешка вернется, я все ему расскажу!»
«Дура! – согнувшись, сжав побелевшие кулаки и тряся скрюченными руками, забилась в истерике Натали. – Пьяная дура, дура, дура, дура, дура, чтоб ты сдохла!..»
И скатилась по лестнице прямо в мои объятия. Несколько минут ее сотрясали рыдания, и когда от них остались лишь детские всхлипывания, я обнял ее за плечи и повел на улицу. Пока мы шли ко мне, она не обронила ни слова и потом сидела на диване, сложив на коленях руки и смахивая слезы с глаз. Наконец она затвердевшим голосом сказала:
«Ладно, все нормально…»
И тогда я спросил:
«Кто такой Лешка?»
Она отвернула лицо и долго не отвечала.
«Сосед, – наконец сказала она, все так же не глядя на меня. – В армии сейчас…»
«И что?» – спросил я.
«Понимаешь, – повернула она ко мне возбужденное лицо, – эта пьяная дура с его мамашкой решили нас поженить! Нет, ну ты представляешь, а?»
«А как они могут вас поженить без твоего согласия? Ведь ты же не хочешь с ним жениться?»
«Конечно, не хочу! – воскликнула она. – Я что, дура что ли?!»
«Ну, и хорошо! – широко улыбнулся я. – Дождись лучше меня! Я скоро вырасту и женюсь на тебе! А пока пойдем пить чай!»
Когда мы вернулись в комнату, она сказала:
«Сыграй мой любимый вальс, пожалуйста!»
Я заиграл вальс № 7 Шопена. Она подошла, встала у меня за спиной, положила руки мне на плечи и так стояла, пока я играл. Я закончил играть и вдруг почувствовал, как теплое облако ее дыхания опустилось на мой затылок. Скрестив на груди руки, я накрыл пальцы Натали и так сидел, не смея пошевелиться. Когда мягкий напор ее губ иссяк, я повернулся к ней и посмотрел на нее снизу вверх. Она снова положила мне руки на плечи и, надвинувшись на меня, крепко и протяжно поцеловала набухшим, слегка приоткрытым ртом.
Потом мы сидели на диване, и она прятала голову у меня на груди, а я гладил ее и говорил:
«Не бойся, я никому не позволю тебя обижать…»
«Можно, я переночую у тебя?» – пробормотала она с моей гулкой груди.
«Конечно!» – ответила гулкая грудь и велела губам поцеловать ее голову.
Мать уложила ее на мою кровать, и я зашел пожелать ей спокойной ночи. Она лежала в розовой тени ночника, натянув одеяло до подбородка и разметав по подушке потемневшие волосы. Я осторожно присел на краешек кровати, и она, выпростав из-под одеяла руку, отдала ее мне.
«Спокойной ночи!» – сказал я и впервые поцеловал женщине руку. В ту пору рецепторы моих губ не были еще оскорблены крепкими напитками и обуглены грешной страстью, а потому задохнулись от весеннего вкуса Натальиной кожи.
«Спокойной ночи!» – ответила она и, оторвав голову от подушки, потянулась ко мне губами. Я припал к ним и ощутил их мягкую, пунцовую податливость. Она забросила руку мне за шею и долго не отпускала, а когда отпустила, сказала, сияя влажными глазами:
«Юрочка, какой ты хороший!»
В гостиной я добрался до дивана, залез под одеяло, и только тут до меня дошло, что меня сегодня впервые поцеловали, как взрослого! «Твой поцелуй в тот день мне довелось узнать…» Пусть поздний поцелуй, зато какой! Я попробовал оживить впечатление, и губы охотно откликнулись, вернув мне ощущение чего-то заоблачно-небесного. Наверное, такова была на вкус ангельская карамель.
Счастливые события роднят нас с прошлым, несчастливые – отделяют от него. Это значит, что две мои любви соединились в одну, и Натали стала законной наследницей Нины. Отныне то, что не успела Нина, должна завершить Натали. И еще: целовать – значит, доверять.
На следующий день я сказал матери:
«Мам, Наташе нужен свитер и шерстяные колготки»
«Это она сама так сказала?»
«Еще чего! Сама она никогда так не скажет! Но я же вижу, что она мерзнет!»
«Но у нее ведь родители есть!»
«Ну, мам! Ну, я же тебе говорил, какие у нее родители! Слушая, давай не будем покупать мне новый костюм, а купим Наташе какую-нибудь одежду!»
«Ты о ней так заботишься… Она что, нравится тебе?»
«Очень! После школы мы поженимся!»
«Иди уроки делай, жених! – замахнулась на меня полотенцем мать и добавила: – Наташе много чего нужно… Ладно, что-нибудь придумаем…»
Через несколько дней мать принесла домой ворох вещей, которые собрали ее знакомые. Там были кофточки, два свитера, две юбки, платье и всякая мелочь.
«Ушьем! – сказала мать про юбки и платье. – На каждый день сгодится! А вот и на выход!»
И достала из шкафа новый черный свитер и шерстяные колготки.
«Обязательно носи колготки, Наташенька! – сказала мать, понизив голос. – Нам девушкам, наши места беречь надо…»
Я хоть и был в другом конце комнаты, но про места услышал, понял и покраснел.
Моя жизнь в одночасье обрела взрослый смысл. В девятом классе я добавил к баскетболу гимнастику, и за год заметно подрос и раздался в плечах. С музыкальной школой я расстался, и у меня прибавилось времени. Наталья приходила вечером, словно молодая жена после работы, и если я задерживался на тренировке, помогала матери и делала в моей комнате уроки. Я прибегал, ужинал, садился с ней за один стол, и мы молча и сосредоточенно спешили покончить с уроками, чтобы перебраться на диван и предаться новому, упоительному занятию. Впрочем, воровать поцелуи я начинал уже за столом. Скосив глаза, я любовался ее склоненным над тетрадью лицом с нахмуренной, непокорной переносицей, ее угловато вздернутыми, напряженными плечиками, заметной грудью, острыми локотками и порхающей от книжки к тетрадке и обратно рукой, пока не сосредотачивался на ее пухлых, шевелящихся губах, которыми она шептала ученые заклинания. Внезапно она вскидывала голову и ловила мой нерасторопный взгляд. Лицо ее озарялось понимающей улыбкой, и она, оглянувшись на дверь, закрывала глаза и подставляла мне губы.
- Десять историй о любви (сборник) - Андрей Геласимов - Русская современная проза
- Лестница на шкаф. Сказка для эмигрантов в трех частях - Михаил Юдсон - Русская современная проза
- Правда на крови - Светлана Бестужева-Лада - Русская современная проза
- Вы не видели мужчину, с которым я спала? Рассказы о любви - Татьяна Мирная - Русская современная проза
- Четыре Любови (сборник) - Григорий Ряжский - Русская современная проза
- Наедине с собой (сборник) - Юрий Горюнов - Русская современная проза
- Наедине с собой (сборник) - Юрий Горюнов - Русская современная проза
- Скорпионья сага. Cкорпион cамки - Игорь Белисов - Русская современная проза
- Расслоение. Историческая хроника народной жизни в двух книгах и шести частях 1947—1965 - Владимир Владыкин - Русская современная проза
- Четыре четверти. Книга третья - Александр Травников - Русская современная проза