Рейтинговые книги
Читем онлайн Повести и рассказы - Александр Крестинский

Шрифт:

-
+

Интервал:

-
+

Закладка:

Сделать
1 ... 11 12 13 14 15 16 17 18 19 ... 73

— Эй, племянник, просыпайся, слышишь…

Туся открывает глаза совсем. Мама за столом сидит — шьет. Папа курит, газету читает. На столе чайник дымится, варенье стоит. А из черного кружка репродуктора слышен слабый треск, как будто далеко-далеко кто-то печку растапливает сухими лучинками.

Потом в репродукторе начинают попискивать мыши — много мышей! Потом: хлоп-хлоп-хлоп, будто в театре ладоши хлопают… и опять писк, и опять треск, а вот машина грузовая проехала: дрр-р… А вот голос, чуть картавый, глухой и очень далекий: «Говорит лагерь Штерна! Говорит лагерь Штерна!..»

— Это Курочкин, — сказал папа, — его голос.

— Молодец Сережа! — сказал дядя Вова. — Пробился все-таки!

Курочкина весь мир знает. Это радист нашей полярной экспедиции. Начальник экспедиции, академик Штерн — его Туся в газете видел, бородатый такой дядька в ушанке — решил на пароходе пройти весь Северный Ледовитый океан. Больше половины пути прошел пароход благополучно, а потом огромные ледяные торосы затерли его, раздавили, точно скорлупку, и пароход затонул. А люди высадились на лед…

«Говорит лагерь Штерна!» — снова сказал Курочкин, и в репродукторе завыло, как в печной трубе: «у-у-у…»

— Это что, ветер? — спросил Туся.

— Это радиопомехи, — сказал дядя Вова.

— Интересно, как назвали девочку, — сказала мама.

Там, в ледяном царстве, где льдины громоздятся друг на друга и рушатся со страшным треском, где бродят ленивые белые медведи, у жены одного полярника родилась дочка. Полярник плыл с женой на свой полярный остров, чтоб остаться там на долгую зимовку, а оказался на льдине. Да еще с маленькой дочкой!

И теперь не только Тусина мама — весь мир хотел знать, как назвали дочку полярника.

«В лагере все здоровы, — прорвался сквозь вой и треск голос Курочкина, — температура сорок ниже нуля; закончился шахматный турнир… Первое место занял…»

— Ах, какая досада, — сказал папа, потому что из репродуктора вновь доносились грохот и вой, так что Туся подумал, уж не лед ли это обрушился на палатку, где сидел со своей рацией Курочкин. Папа вжался ухом в репродуктор, и лицо у него сморщилось, словно от боли. Так хотел он узнать, кто стал чемпионом.

«…задачи выполним… — донесся снова голос Курочкина и вдруг окреп и приблизился: — Дочку полярника Кускова назвали Мариной, поскольку она родилась в море… Марина и роженица чувствуют себя отлично…»

— Браво, браво! — захлопала в ладоши мама.

«…на прием, — снова донесся окруженный воем и свистом голос Курочкина, — перехожу на прием…»

— Так мало? — сказала мама. — Просто безобразие. Ничего не сообщил. Сколько весит, какой рост, на кого похожа…

— Курочкин экономит аккумуляторы, — сказал дядя Вова.

Туся лежит в своей кровати, руки за голову. Он лежит, откинув одеяло. Ему жарко. А Курочкин — в меховой малице, в сапогах меховых, в ушанке — там у себя в палатке, где минус сорок градусов!..

И то, что голос Курочкина долетел сюда, в эту уютную комнату, где дымился на столе чай, где розовый абажур покачивается над столом и хрустит газета в папиных руках, — вот что удивительно!

В репродукторе щелкнуло, и неожиданно близкий голос диктора радостно произнес: «Дорогие друзья! Весь наш народ…»

Туся закрывает глаза и проводит мысленную линию от своей кровати, через окно, через всю географическую карту, желтую, зеленую, синюю, голубую, коричневую, — прямо туда, на белую льдину! И Тусе чудится, что, кроме него и Курочкина, в мире никого-никого нет и Курочкин склонился над своей радиостанцией и вызывает его, Тусю. Одна у Курочкина надежда, что Туся откликнется, а Туся сидит в наушниках, все слышит, а сказать ничего не может…

Туся держит в руках докторскую слуховую трубку и знает, что вот в нее-то и надо говорить, чтоб Курочкин услышал, а рот не открывается.

Туся встает, подходит к окну, открывает окно и видит, что дом его — точно обрыв над пропастью, а под обрывом во все стороны — черный-пречерный океан темноты… Туся судорожно хватается за подоконник. Подоконник наклоняется. Черное пространство надвигается на Тусю, он сейчас упадет туда и будет падать, падать, падать — без конца!

В низу живота становится холодно и сладко, Туся вздрагивает, открывает глаза, видит маму, папу, дядю Вову, облегченно вздыхает и опускается в новый сон, теплый, тихий, где нет никаких сновидений.

Лева Тройкин убежал из дому

Гром среди ясного неба — вот что это такое.

Левина мама непрерывно плачет и каждому, кто входит в квартиру — а дверь все время открыта, — читает сквозь слезы последнюю Левину записку:

«Дорогие мама и папа! Не сердитесь на меня. Я решил уйти из дому, чтобы жить самостоятельно. Я уже взрослый, не ищите меня. Целую крепко вас и Танюшку».

Танюшка — Левина сестра. Когда Туся вошел, она тоже ревела. Левина мама схватилась за полотенце — слезы Танюшке вытирать, — а сама все говорит-говорит:

— Деточка-деточка, что-то у меня сегодня с головой… Почему вы не сядете, деточка? Садитесь… Вот последняя Левушкина картина… Не закончил… Стол кухонный красками расписал, зеленой краски не хватило, видите… Говорил: «Купи, мама, купи…»

Туся ухватился за последнюю Левину записку и все читал ее, и крутил в руках, и переворачивал, и на свет смотрел…

В квартиру вошли. «…Здравствуйте… проходите… Танюшка… стул подай… да-да, такое горе… не могу понять, не могу…»

Туся тихонечко вышел на крыльцо. На этом солнечном крыльце, где пятнадцать ступенек, они с Левой три дня тому назад играли в фантики.

— Хочешь, я тебе свои фантики подарю? — сказал тогда Туся.

— Не надо мне твоих фантиков, мне и свои надоели, — вот что ответил тогда Лева.

Ну и что? Не хотел же он этим сказать: «Мне и свои надоели, поэтому я из дому убегу…»

«А я не могу убежать из дому, — подумал Туся, — я не могу убежать потому, что у меня нет таких мускулов, как у Левы. И такой смелости. И потом, мне жалко своих родителей. Чтобы убежать, надо быть железным человеком. Я не железный…»

Где он спит? Где-то ведь должен спать… Его поймают обязательно, не может быть, чтоб его не поймали…

А еще на днях они лежали на полу в Тусиной комнате, расстелив большую карту мира, и плыли в Испанию…

А еще на днях… Туся сидел неподвижно на стуле, думая о красном цвете. Почему о красном, почему о цвете? Это знал только Лева Тройкин, но не считал нужным объяснять.

— Думай о красном цвете! Не отвлекайся! — приказывал Лева.

И Туся думал. О красном, о красном, о красном цвете… О красном, о ясном, о прекрасном свете… О красном лете… Лето красное пропела, уж зима бежит в глаза… Почему бежит в глаза? Кто бежит? Куда бежит? Бежит муха по стеклу… У мухи глаз… Один глаз, сто глаз…

— Отвечай, про что думаешь? — мрачно спрашивал Лева.

— Про глаз, — говорил Туся, — про мухин глаз…

— Эх ты, — усмехался Лева, — мухин глаз…

…Красный цвет, красный цвет, красная футболка, Левина футболка, футболка, футбол, забью гол… Красный гол, в красные ворота, красному вратарю, красным мячом! Ударю по красному мячу красной ногой! Ха-ха, красной ногой!..

— Чего смеешься? — грозно спрашивал Лева.

А еще на днях…

— Подтягивайся! Р-раз! Ну, что же ты!..

Туся ухватился руками за железный крюк, которым запирают ворота, и повис. Позорно повис, как беспомощная тряпичная кукла. Он судорожно дергался, болтался на вытянутых руках, кряхтел…

— Р-раз! Еще, еще, еще… Эх, слазь-ка…

Лева Тройкин берется за крюк, выжимается — резкий рывок на себя, и Лева — верхом на крюке.

А Туся болтается и кряхтит, кряхтит и болтается… Он на все готов, лишь бы Лева Тройкин взял его в друзья…

Позавчера, да, позавчера Лева Тройкин играл с ним в шахматы. У Левы были черные, и он сказал: «Хочешь фору?» Туся отказался. Лева сидел рядом на диване и смеялся. Туся слышал его. Видел — вот так — в двух шагах!

Как же он мог позавчера играть в шахматы, Лева Тройкин?

Как мог он позавчера смеяться?

Ведь он уже знал э т о.

А Туся не знал, о ч е м Лева думает. Ч т о у него там, в голове, происходит.

Странно, странно все. Непонятно. И страшно.

Что же это такое — не успеешь привыкнуть, узнать, подружиться, а уже куда-то все проваливается…

Все время надо с кем-то расставаться, а расставаться так печально…

И что ему, Тусе, за дело, что появились в его жизни какие-то новые, незнакомые и, наверно, хорошие люди — Алик, Сергей — и еще появятся, и радости еще будут, новые, незнакомые, что ему за дело до всего этого, если сейчас так плохо…

Эпилог

В книгах старинных писателей почти всегда бывал эпилог, то есть заключение, в котором они считали своим долгом сообщить читателям, живы ли, здоровы ли их герои, что сейчас делают и какие у них планы на будущее.

1 ... 11 12 13 14 15 16 17 18 19 ... 73
На этой странице вы можете бесплатно читать книгу Повести и рассказы - Александр Крестинский бесплатно.

Оставить комментарий