Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Кем ты себя считаешь? – сердито огрызнулся Воронцов. – Моей матерью или священником?
– Всего лишь твоим другом. Самым старым другом в этом городе. Как я уже сказал, прости за мое вторжение в твое личное горе.
– Горе?
Глаза Ленского были влажными и печальными. Его невысокая сутулая фигура излучала сочувствие.
– Город уплывает у тебя из рук, Алексей. И ты не можешь простить ни себя, ни других, кто в этом виновен.
– Ты так думаешь?
– Так оно и есть на самом деле. У тебя хорошая команда – не то что эти клоуны из отдела нравов и взяточники из ГАИ. Любин, например. Таких нужно беречь. Девушка – как ее, Марфа? – острая, как клинок, и такая же блестящая и чистая. Бедный старый Дмитрий, твой верный пес… И ты. Человек, потерявший свою цель.
– Ты не мог бы приберечь свою проповедь для другого случая?
Ленский усмехнулся в бороду, и его зубы показались наружу, как маленькие белые яички в птичьем гнезде.
– Может быть. Но посмотри на себя: ты идешь вперед, как гончая по следу. Ты выколачиваешь из меня самые незначительные детали. Ты лезешь на стену, потому что не можешь решить загадку!
– Язык у тебя хорошо подвешен. Может, сыграем вечерком в покер, как в старые времена?
– Мне не нужно быть справедливым, Алексей. Но в тебе есть что-то, требующее справедливости. В этом заключается различие между нами.
– А если ты прав? Если у меня и в самом деле такая непреодолимая тяга к справедливости, то что я должен делать с этим городом – миниатюрной копией всей нашей проклятой страны?
– Тебе лучше обрушить храм, Самсон, если это потребуется.
– Ты полагаешь, я смогу это сделать?
– Оставайся идеалистом, пока еще можешь. В конце концов ты обречен быть своего рода провидцем.
– В самом деле?
– Можешь мне поверить.
Некоторое время они стояли в молчании, словно на очной ставке друг с другом и с иранцем, лежавшим между ними символом впустую загубленной жизни. В комнате ощущалось невидимое присутствие других: погибшей дочери Дмитрия, его искалеченной жены, мертвого Хусейна, убитого Роулса…
– Не слишком ли много ты хочешь от меня? – вздохнул Воронцов.
– Это то, чего ты хочешь сам. Действительно хочешь, – Ленский улыбнулся улыбкой патриарха и опустил плечи, сразу же превратившись в приятного пожилого человека, которому нет дела ни до чего другого, кроме приближающейся пенсии, и старого приятеля, чьим мнением можно спокойно пренебречь.
– Что ты знаешь о Шнейдере, Иван? – спросил Воронцов, невольно улыбнувшись.
– Из наркологического отдела? Немногое. Молодой, энергичный, идеалист. Лощеный американец из высшего общества – по крайней мере, так я их себе представляю. Мне он нравится. Приятный компаньон… а что?
Воронцов покачал головой.
– Ничего особенного. Он был другом Роулса, убитого сотрудника «Грейнджер Текнолоджиз».
– Может быть, они вместе учились в школе.
– Может быть. Где отчет о вскрытии трупа санитара?
– Валяется где-то на столе, в углу. Вон в той стопке. Посмотри сам, ладно? А я пока переоденусь: судя по поведению моего желудка, пора пообедать.
Воронцов кивнул и подошел к заваленному бумагами письменному столу. Расчлененные жизни – точно так же, как на стальных столах. Полная пепельница, остатки сэндвича. Дюжина папок. Он перебрал одну из ближайших стопок с отчетами, все еще находясь под сильным впечатлением своей беседы с Ленским – благодушным, безразличным, ленивым бюрократом, каким казался его старый друг. Никогда не высовывайся, не проявляй инициативы, не высказывай подозрений, не копай глубоко. Правила, позволявшие сохранить жизнь и рассудок в Новом Уренгое. Город кишел акулами, готовыми сожрать любую неосторожную рыбу.
Он нашел отчет о вскрытии тела Роулса. Копия для ГРУ уже должна лежать на столе у Бакунина… Воронцов разгладил листок своими длинными пальцами. Уже слишком поздно для идеалов, напомнил он себе.
Ленский вернулся в морг, негромко насвистывая. Звук больше напоминал птичий щебет, чем мелодию. Мертвое лицо Хусейна, лицо санитара, лицо Роулса… Иранец, расчлененный для исследования, словно, лабораторная лягушка. Воронцов лениво скользнул взглядом по следующему отчету…
– Ну как, нашел? – спросил Ленский, хлопнув его по плечу.
– Кто это? – тихим напряженным голосом спросил Воронцов.
– Кто именно? – патологоанатом поправил очки и взглянул на вклеенную в отчет фотографию: – Ах да, припоминаю. Сердечный приступ. Умер в номере своего отеля, даже не успев как следует напиться. Обширный инфаркт, смерть наступила почти мгновенно. А в чем дело? С тех пор прошло уже больше недели. «Скорая помощь» приехала слишком поздно. Никаких подозрительных обстоятельств.
– Кем он был?
– Тебе нужны очки, Алексей? Юрий Максимович Помаров, видишь, тут написано? Из Киева. Мелкий субподрядчик компании «Грейнджер–Тургенев». Здесь все написано.
– Где тело?
– Насколько я понимаю, отправлено самолетом на родину для похорон. Я не коллекционирую их, Алексей, – Ленский хрипло рассмеялся. – Когда я посоветовал тебе возжечь светильник истины, я не ожидал, что ты начнешь направлять свой энтузиазм куда попало. Что может этот человек значить для тебя? Он умер от сердечного приступа.
– Может быть. Но почему его фотография была вклеена в голландский паспорт, находившийся в автомобиле мистера Аль-Джани из Тегерана? Если он из Киева, то почему он стал голландцем? И что связывало его с тем человеком, который сейчас лежит на столе у нас за спиной?
* * *Лок смотрел на Ван Грейнджера. Старик, чье лицо было закрыто кислородной маской, находился в симбиотическом сосуществовании с приборами, проводами и капельницами, окружавшими его. Медсестры приходили, снимали показания и уходили, словно женщины, проходящие траурной чередой мимо открытого гроба с телом национального героя или диктатора. Лок чувствовал, что сейчас нечто большее, чем стекло окна больничной палаты, отделяет его от слабо вздымающейся и опускающейся простыни на груди старика, от заострившихся черт и аккуратно расчесанных волос. Грейнджер так же отдалился от него, как тела его родителей.
Он отвернулся от окна палаты в клинике Маунтин-Парк, сунув руки в карманы и скривив лицо в мучительной гримасе. Теперь было уже поздно.
…Он ехал в машине «скорой помощи» вместе с Грейнджером. Медики старались удержать жизнь в тщедушном теле. Грейнджеру запретили двигаться, разговаривать и даже думать, когда он очнулся после своего коллапса. Врачи сказали, что его сердцу причинен значительный ущерб. До их прибытия Лок держал старика в тепле и неподвижности, но когда Ван Грейнджер открыл испуганные, непонимающие глаза в трясущемся салоне «скорой помощи», с его губ начали срываться бессвязные протесты, словно сердечный приступ был дурным сном или гипнотическим наваждением. Потом он продолжил свой монолог, обращаясь непосредственно к Локу.
Лок держал руку Ван Грейнджера, стараясь не слишком сильно сжимать ее в приступах страха и ярости, вызванных тем, что ему пришлось услышать. Для Грейнджера было важнее выговориться, чем продолжать жить. «Держись подальше от них, Джонни-бой, ради своего же блага… Смотри, что случилось с Билли, с твоей сестрой… Ради Бога, ничего не предпринимай…»
Снова и снова: «Ничего не предпринимай… Опасные люди, безжалостные, опасные люди…» Люди внутри «Грейнджер Текнолоджиз» занимались контрабандой героина – невероятно, но об этом свидетельствовала настойчивость в голосе старика, отчаянно пытавшегося убедить его. Медики не слушали, их присутствие выражалось лишь в попытках утихомирить Грейнджера, не желавшего молчать до тех пор, пока Лок не пообещает ничего не делать, забыть, оставить всех в покое…
Разумеется, Лок такого обещания не дал. Убедившись в том, что его дикие подозрения подтвердились, он попросил сделать Грейнджеру успокоительный укол.
Билли и Бет были убиты людьми из «Грейнджер Текнолоджиз», потому что Билли раскрыл их подпольный бизнес. Сейчас это было очевидно для Лока.
Покинув приемную, Лок вышел в тихий, пахнущий дезинфекцией коридор, и зачерпнул воды из питьевого фонтанчика, чтобы смочить пересохшее горло. Вода отдавала тухлятиной. Он снова сунул руки в карманы.
Бет убили ради того, чтобы скрыть факт торговли наркотиками, сбыта наркотиков в Россию. Имен не было. Возможно, Ван Грейнджер вообще не знал имен – старик знал только о том, что уже сделали эти люди и на что они способны. В предсмертном хаосе и неопределенности он боялся не за себя, а за другого человека. Лок был тронут, даже растроган, но эти чувства поглощались приливом ярости каждый раз, когда он вспоминал о Бет.
«Билли говорил мне. Билли имел дело с ними. Билли…»
- Джон да Иван – братья навек - Александр Тамоников - Боевик
- Свинцовая метель Афгана - Сергей Зверев - Боевик
- Презент от нашего ствола - Сергей Зверев - Боевик
- Особая миссия - Михаил Серегин - Боевик
- Сатана-18 - Александр Алим Богданов - Боевик / Политический детектив / Прочее
- Силы быстрого развертывания - Александр Тамоников - Боевик
- Конец света отменяется - Альберт Байкалов - Боевик
- На войне как на войне - Сергей Самаров - Боевик
- Поднять Титаник! - Клайв Касслер - Боевик
- Победить любой ценой - Сергей Алтынов - Боевик